Официально при Краснопресненском психоневрологическом диспансере была трудотерапия: больные клеили картонные коробки для аптек. Считалось, что работа помогает им социализироваться.
На деле в подвалах соседних домов стояли 58 трикотажных станков, а пациенты работали на них в три смены, круглосуточно, за несколько рублей в месяц. За 3 года двое организаторов заработали 3,5 миллиона рублей при средней зарплате по стране около 80.
Заведующий мастерскими за 2000 рублей
Бориса Ройфмана привело сюда не медицинское призвание.
Родился в 1925 году, окончил несколько классов, в 17 лет попал на фронт, вернулся с медалями в Калинин, женился, растил двоих детей. С 1948 года занимался неучтённой продукцией на разных предприятиях, а потом устроился на комбинат общества глухонемых и сделал там открытие, которое определило всю его дальнейшую жизнь.
Инвалиды это идеальная рабочая сила для подпольного цеха. Они держатся за место, потому что другой работы им не найти. Они почти не общаются с внешним миром. И главное, их жалобам никто не поверит.
В 1957 году Ройфман перебрался в Москву и стал искать учреждение, где всё это работало бы ещё надёжнее. Психоневрологический диспансер подошёл идеально: там уже были производственные мастерские, десятки пациентов и полное отсутствие проверок. Должность заведующего мастерскими обошлась ему в 2000 рублей взятки.
Компаньон с тремя курсами медицинского
В одиночку такое не тянут, и в марте 1958 года Ройфман нашёл партнёра.
Шая Шакерман, по паспорту Александр, был на несколько лет старше, бросил медицинский институт на третьем курсе и ушёл в куда более доходное занятие: посредничество во взятках, потом валютные операции. В 1953 году получил 10 лет за хищения, но просидел меньше года: умер Сталин, объявили амнистию.
Урок он усвоил и стал осторожнее. К концу пятидесятых у него были свои люди в торговле, в милиции и в партийных органах, и репутация человека, который не подведёт.
В диспансер Шакерман устроился начальником картонажного цеха. Формально скромная должность, фактически совладелец предприятия: на нём были закупки, сбыт и договорённости со всеми, кто мог помешать.
58 станков и подвалы жилых домов
Разрешение открыть при психбольнице трикотажный цех купили у чиновников московского здравоохранения. На бумаге всё выглядело благородно: трудовая терапия и производство продукции для нужд здравоохранения.
Станки достали через людей на Ленинградском заводе и Загорской трикотажной фабрике, тоже за взятки. Набралось 58 машин, больше, чем стояло на иных легальных фабриках. В мастерские они не влезли, и Ройфман снял у домоуправлений подвалы соседних жилых домов, объяснив, что там будут храниться материалы диспансера.
Отдельно продумали сырьё. Шерсть везли из Узбекистана, но главной находкой стала некондиция: на государственных фабриках её списывали как непригодную, а на деле продавали Ройфману. Списанной шерсти официально не существует, значит, и продукцию из неё не отследить по документам ни при какой ревизии.
Три смены, стулья только у мастеров
Производство работало без остановки. Первая смена с 6 утра, вторая до 10 вечера, третья до 6 утра.
В подвалах было сыро, зимой холодно, вентиляция не справлялась, свет тусклый, шум от станков стоял постоянный. Пациенты работали стоя по 8-10 часов: стулья полагались только мастерам, которых Ройфман нанял со стороны для контроля.
Платили символически, несколько рублей в месяц, и то за официальную часть работы. За неучтённую продукцию не платили ничего.
Некоторые больные понимали, что происходит, и писали заявления в КГБ. Одна пациентка подробно описала и круглосуточные смены, и продукцию, которая нигде не оформляется.
Заявление из психоневрологического диспансера. Его сочли проявлением болезни, провели формальную проверку по документам и дело закрыли. Особо настойчивых жалобщиков переводили в условия потяжелее, объясняя это обострением.
Второй оклад главврача
Всё это держалось не на удаче, а на людях, которым платили.
Главврача диспансера Ройфман оформил ещё и врачом мастерских: фиктивная должность, реальный второй оклад, равный основному. За это главврач не задавал вопросов и давал нужные объяснения проверяющим.
Кладовщица вела учёт сырья и знала, что половина шерсти нигде не числится. Учётчица оформляла часть изделий государству, остальное отпускала без документов. Бухгалтер сводил отчётность так, чтобы мастерские выглядели скромным подразделением при больнице. Каждый получал примерно свою вторую зарплату, платить больше было опасно.
Даже денежная реформа 1961 года, когда деньги меняли десять к одному, прошла для них мягко. Шакерман через своих людей в сберкассах обменял больше миллиона рублей, оформив это множеством мелких обменов от разных лиц.
Банки с золотом на Дмитровском шоссе
Деньги некуда было девать. Купить в Москве десять квартир и пять машин значило немедленно объяснять, откуда они у заведующего мастерскими психдиспансера.
Ройфман закапывал золото в стеклянных банках в лесу на Дмитровском шоссе и держал карту тайников только в голове. Дачу на Рижском взморье оформил на подставное лицо. В теневой Москве его считали умным и порядочным: он давал другим цеховикам в долг без процентов и разбирал их споры как третейский судья. Следователи потом называли его между собой Боричкой.
Шакерман предпочитал камни, они занимают меньше места, и жил заметнее: квартира, импортные костюмы, рестораны, любовницы. Дом в Подмосковье он тоже записал на подставное лицо, и позже при обыске там нашли подвал, забитый банками с золотом.
Всё сломала свояченица
Империю с оборотом в миллионы уронила семейная история.
Шакерман овдовел и вскоре сошёлся с родной сестрой покойной жены. Женщина была замужем, роман шёл тайно, и в какой-то момент Шай, желая произвести впечатление, рассказал ей слишком много про свои дела.
Через несколько месяцев она вернулась к мужу и во всём призналась, включая подпольную фабрику. Муж, Яков Брик, пришёл к Шакерману за компенсацией. Тот заплатил 5000 рублей, сумму, на которую обычная семья жила несколько лет.
Ровно этим он себя и выдал: стало ясно, что деньги у него есть и платить он готов. Требования пошли по новой, платить бесконечно было нельзя, и в январе 1961 года Брик написал заявление в КГБ.
Время он выбрал худшее из возможных. С 1960 года экономические дела передали от милиции к КГБ, а Хрущёв лично следил за процессами над цеховиками и требовал жёстких приговоров.
Расстрел по личному указанию
В марте 1961 года у Шакермана прошёл обыск. Золото, деньги и драгоценности лежали в квартире почти не спрятанные: он был уверен в своей защите. На допросах его сломали быстро, и он назвал Ройфмана.
У Ройфмана нашли всего несколько тысяч рублей, и он всё отрицал. Полковник Петренко, который позже возглавит Лефортовскую тюрьму, пообещал ему жизнь в обмен на признание. Борис сдал схему, сообщников и тайники, и следователи поехали копать лес на Дмитровском шоссе.
Дальше произошло то, чего следствие не ожидало. Шакерман потребовал очной ставки и заставил бывшего компаньона выдать остальные схроны, а потом указал на его братьев, у которых нашлось ещё одно место хранения. Человек, который сам сдал Ройфмана, теперь работал на обвинение против него.
Изъяли около 3,5 миллиона рублей. По следствию прошли 25 человек, дело выросло до 77 томов, суд длился 2 месяца в Верховном суде РСФСР.
Главврач получил 12 лет, кладовщица, учётчица и бухгалтер от 10 до 15, заводские снабженцы от 8 до 10. Ройфману и Шакерману дали расстрел. Прошение о помиловании Ройфмана поддержал даже КГБ: он мог пригодиться как свидетель по другим делам. Хрущёв распорядился расстрелять.
Приговор привели в исполнение в 1963 году, тела родственникам не отдали. Позже КГБ поднимал памятник на могиле жены Шакермана на Востряковском кладбище, надеясь найти там спрятанное. Не нашли ничего.
А в 1965 году на экраны вышел фильм «Чёрный бизнес» про подпольный цех в психиатрической больнице. Имена в нём изменили, но узнавали всех.
✅ Московские истории времён СССР собираю в канале Max, коротко и по одной