На улице Орджоникидзе стоит длинное серое здание, мимо которого можно пройти сто раз и ничего не заподозрить. Между тем это самый радикальный жилищный эксперимент, который в стране довели до конца и заселили живыми людьми.
Построили его в 1929-1930 годах по проекту архитектора Ивана Николаева, для студентов, с расчётом на 2000 человек. Задача формулировалась без всякого кокетства: обобществить быт полностью. Не улучшить, не упростить, а именно отменить как явление.
Логика была такая. Домашнее хозяйство объявили пережитком, который крадёт у человека время и тянет его назад, в мещанство. Личная кухня, личный шкаф, личный угол с вещами, всё это подлежало ликвидации. Освободившееся время студент должен был тратить на учёбу и общественную жизнь, а спать ему полагалось строго по расписанию.
Идея эта висела тогда в воздухе и была вполне мейнстримной. По стране шли лозунги про долой кухонное рабство, строились фабрики-кухни, а Моисей Гинзбург в те же годы проектировал дом Наркомфина, где кухня ужата до ниши в стене, потому что готовить дома предполагалось разве что чай. Николаев пошёл дальше всех: у него кухни нет вообще ни в каком виде.
Здание под эту идею спроектировали как механизм. Три корпуса: спальный, санитарный и общественный, соединённые переходами, и человек движется по ним в одном направлении, как деталь по конвейеру.
Кабина на 6 метров, кровать и две табуретки
Спальный корпус состоял из 1008 кабин. В первом варианте проекта на кабину отводили 4 квадратных метра, потом сжалились и увеличили до 2,7 на 2,3 метра, то есть примерно 6 квадратов.
Внутри помещались двухъярусная кровать и пара табуреток. Больше ничего. Окон в кабинах не предусматривалось вовсе, потому что окно нужно тому, кто в комнате живёт, а здесь только спят.
Хранить в кабине личные вещи не полагалось: одежда сдавалась в общий гардероб, при входе выдавалась пижама. Днём спальный корпус вообще закрывался, чтобы у жильца не возникло соблазна залечь среди дня и выпасть из графика.
Воздух подавали принудительно, через камеры над лестничными клетками, с многократной сменой за ночь и с озонированием. Спящих проветривали централизованно, как ценный груз в трюме.
Расписание, от которого не спрятаться
Утро начиналось подъёмом, дальше человек шёл в санитарный корпус, где его ждали душевые и помещения для зарядки. Оттуда, уже бодрым и чистым, он спускался в общественный корпус: столовая, читальня, лаборатории, аудитории. Вечером тем же маршрутом обратно, через гардероб, за пижамой, в кабину.
Ни одного отрезка дня, который человек проводит по собственному усмотрению, схема не предполагала. Проектировщик всерьёз рассчитывал сон на 8 часов, а всё остальное распределял между учёбой, питанием и общественной работой.
Отдельно предусмотрели ясли и детский сад, потому что студенты обзаводились детьми даже в условиях полной победы над бытом.
Пока дом достраивали, идею отменили сверху
Тут в историю вмешивается партия. В мае 1930 года выходит постановление ЦК о перестройке быта, где попытки одним скачком обобществить всё подряд названы вредным прожектёрством и левацкими выкрутасами.
То есть здание ещё сдают, а концепцию, ради которой его строили, уже официально осудили. Дом-коммуна открылся памятником идее, от которой государство отказалось за несколько месяцев до новоселья.
Живые люди сломали конструкцию за один семестр
А дальше случилось то, что случается со всеми утопиями, доведёнными до чертежей.
Студенты немедленно начали таскать вещи в кабины, где вещей быть не должно. Спали днём, когда спать не полагалось. Обживали шестиметровые ячейки как обычные комнаты, вешали занавески на отсутствующие окна, ставили что-то на табуретки, принимали гостей в помещении, где по проекту не предусматривалась даже возможность сидеть вдвоём.
Здание, задуманное как конвейер, за считаные месяцы превратилось в обыкновенное общежитие: шумное, тесное и совершенно человеческое. Режим сначала смягчили, потом перестали соблюдать, потом про него просто забыли.
Дом при этом остался стоять, и стоял он тяжело. Экспериментальные конструкции 1930 года ветшали, корпуса перестраивали и приспосабливали, к концу века здание дошло до состояния, в котором его проще было потерять, чем спасти.
Спасли. Реставрацию спального корпуса закончили в 2013 году, всего комплекса к 2017-му, и сегодня там снова живут студенты, теперь аспиранты МИСИС.
Кабины, правда, пришлось объединить: спать в шести метрах без окна современный человек не подписывается даже за московскую прописку. От исходного замысла остались планировка, длинные коридоры и общая идея, которую теперь показывают на экскурсиях как памятник архитектурного авангарда.
А заодно как памятник простой мысли: можно спроектировать здание, в котором у человека нет своего угла, но нельзя заставить его в этом здании жить так, как нарисовано.
Ивану Николаеву, к слову, эксперимент карьеру не испортил: он проектировал промышленные здания, преподавал, а позже почти двенадцать лет руководил Московским архитектурным институтом. Студентов он с тех пор видел много, но селить их в кабины без окон больше не предлагал.
Стоит дом на Орджоникидзе, 8. Мимо ходят каждый день и обычно не знают, что это была машина для жилья, которую сломали её собственные жильцы.